Brander

Повествование у меня развивается как-то очень уж медленно, поэтому давайте пройдем оставшийся ХХ век на быстрой перемотке.

После Второй мировой войны появление оформленного и устойчивого «мира социализма» стало для элит западноевропейских стран холодным душем. Впервые в новейшей истории альтернативная социально-политическая модель не только выжила, но и закрепилась в виде государств, армий, экономик и блоков. Оказалось, что если закрывать глаза на накопившиеся социальные и политические сдвиги, последствия могут прийти позже — но зато с энергией парового катка.

В этих условиях прежняя ставка на запреты, вытеснение и силовое подавление левых движений оказалась рискованной. Постепенно ей на смену пришла более прагматичная стратегия — политика включения. Левые партии, еще недавно воспринимавшиеся как угроза порядку, становились частью легального политического поля: входили в парламенты, формировали правительства, принимали правила институциональной игры.

И довольно быстро слово «Европа» стало рифмоваться со словом «социал-демократическая». Послевоенное население действительно хотело стабильности, социальной защиты и предсказуемости — и было готово голосовать за тех, кто способен это обеспечить. Радикальные формы левой политики никуда полностью не исчезли, но по сравнению с первой половиной века они оказались маргинальными и несопоставимыми по масштабу.

Кстати, когда я говорю о левых партиях, я имею в виду не названия и не лозунги, а проводимую ими политику. Назваться можно как угодно — вон Жириновский свою партию как замечательно назвал.

Для меня левая повестка и левая политика — это прежде всего больше социальной защиты и больше государственного участия в экономике, как косвенного, так и прямого.

Словом — как в Европе. Где во второй половине ХХ века сложился новый баланс сил между левыми и правыми, тесно связанный с ростом роли государства и усложнением управления. Этот баланс, среди прочего, стал одной из предпосылок формирования ЕС в его современном виде.

В результате всего этого процесса левая повестка стала не просто частью европейской демократии, а люди с левыми убеждениями — важной частью бюрократии, системы образования и экспертного слоя. Особенно наглядно этот сдвиг проявился после «молодежной революции» 1968 года, когда яростные бунтари через пару десятков лет сами превратились в маститых преподавателей и уважаемых политиков.

Однако в 1970-е годы всё яснее было что советский проект экономически проигрывает западному.

Это подтачивало один из ключевых факторов, поддерживавших послевоенный компромисс и стимулировавших включение левых сил в европейские элиты. 

В воздухе повис вопрос: если социализм не способен обеспечить эффективность, то зачем сохранять его элементы внутри западных систем?

Окончательный удар по идее политической конвергенции нанесло крушение советского проекта как такового. Если раньше гиганта на глиняных ногах продолжали бояться из-за чудовищных арсеналов и многомиллионной армии, то в начале 1990-х эта логика разом перестала работать.

И поэтому примерно с 1980-х и до 2010-х траекторию левых можно описать как утрату стратегического влияния при одновременном наращивании бюрократического и исполнительного присутствия.

Иными словами, левым становилось всё труднее предлагать альтернативу неолиберальному правому курсу, в рамках которого двигалась Европа, но при этом именно они всё в большей степени контролировали низовой уровень реализации практической политики.

Ничего хорошего из этого выйти не могло (и не вышло).

Продолжение следует...

Не будь этого контраста, не случись дальше большой войны (а потом, через 20 лет — еще большей), были бы гораздо виднее все родовые недостатки той эпохи. 

Да, разумеется, шляпки, веера, цилиндры и тросточки — но при всем при этом колониальная система, империи, накачивающиеся оружием в преддверии будущей войны, электоральное неравенство, где голосует только малая часть населения (самые богатые и только мужчины).

Знаменитые фотографии детей-шахтеров и «человеческие зоопарки», демонстрировавшие европейской публике африканцев в клетках — это как раз оттуда, из прекрасной эпохи.

Причем все эти примеры жестокости эпохи вовсе не подрывали веру в прогресс. Им находили (кстати, до сих пор находят) объяснения именно в рамках прогрессистской логики.

Колониальная система интерпретировалась как «цивилизаторская миссия», серьезнейшее социальное неравенство — как стимул толкающих бедняков к богатству и успеху. Тяжёлые условия труда виделись как неизбежная цена развития техники и прогресса.

Будущее мыслилось не как революционный разрыв с настоящим, скорее как постепенное улучшение, когда те силы, что создали проблемы, со временем их решат.

Но существовал и кардинально иной взгляд на будущее.

Тогдашние радикальные левые (коммунисты и анархисты) не собирались долгие годы  ждать постепенного улучшения. Они хотели видеть совершенно другую траекторию развития Европы. Им виделась скорая гибель «эксплуататорского строя» и гибель эта должна была произойти вовсе не от естественных причин.

В меню радикалов были очень острые кушанья —  террор, покушения, взрывы бомб, словом —  насилие воспринималось как допустимый и даже рекомендуемый инструмент исторического перехода.

Впрочем, вслед за разрушением старого мира в плане следовала довольно смутная и противоречивая картина нового — утопическая, плохо очерченная и во многом основанная скорее на отрицании существующего порядка, чем на внятном проекте будущего.

Именно эта смутность и объясняет почему в тот период левая повестка так и не получила однозначной поддержки масс.

Развитие экономики, технологии и вера в постепенный, управляемый прогресс казалась куда более рациональной и надёжной ставкой. Он ведь уже приносил конкретные плоды, а вот радикальный разрыв с настоящим пугал своей неопределённостью и риском разрушить то немногое, что, как казалось, уже удалось построить.

Продолжение следует....

А сейчас наконец понял.

Дело в том что это фильм про меня. Вернее даже так — про нас, про людей, заставших другие, более цивилизованные времена, а сейчас вынужденно следящих за тем как то что мы воспринимали как данность — превращается в развалины, тлен и копоть.

Именно из такой перспективы нам демонстрируют главных героев, особенно месье Густава. Его отель, его умения, его жизнь — сталкиваясь с новой реальностью моментально перестают быть значимыми. И не напрасно нам в начале истории дают возможность поглядеть на то во что превратился отель в новом мире.

Да, мир воображаемой страны Зубровки и ее шикарных отелей и родовых замков, разумеется, фантазийный. Он даже не совпадает по хронологии с нашим миром — например там большая война начинается, похоже, не в 1939-ом, а сразу после событий центральной части фильма, в 1932-ом. А Первой Мировой в этой альтернативной истории возможно — и вовсе не было.

Режиссеру не интересно было придерживаться реальной истории Европы, и ее показывают несколько гиперболизированно и упрощенно: две мировые войны тут, похоже, спрессованы в одну, наступающую сразу после belle epoque, "прекрасной эпохи".

Я хочу поговорить о предсказаниях, которые не были услышаны (но сбылись), и о том что предсказано, но не должно случиться. 

И начать придется издалека — вот как раз с прекрасной эпохи, охватившей конец 19-го и самое начало 20-го века.

Продолжение следует...

В 2005-ом мне очень нравились идеи о компактной государственной машине, низких налогах, доверии общества к институтам, решение проблем через заключение осознанных и исполнимых контрактов и решение конфликтов в суде. В общем, в те годы в мире правых идей (во всяком случае в той его части в которую у меня был доступ) интерес вызывали либертарианские идеи и минархизм.

Потом уже до меня дошло что рыночные механизмы — предназначены для решения именно экономических проблем, политика или тем более гуманитарные вопросы — по определению им перпендикулярны и незначимы, но сейчас не о том разговор.

Представим что мое знакомство с правыми идеями происходило бы сейчас.

Что я услышу сейчас от условного правого спикера? Про то что все проблемы от мигрантов и леваков? Что это не суд обладает властью в разрешении споров, а указ Главного Начальника? Что право силы, что в международной политике, что в решении местных проблем — это альфа и омега?

Означает ли это что сторонники либерального рынка исчезли? Нет, просто главную скрипку играют совсем не они.

Собственно, это видно даже по моим тогдашним знакомым из той же тусовки: они и сейчас вроде бы те же либертарианцы, только почему-то все разговоры теперь не про рыночные механизмы, а про политическую борьбу с левыми и засилье мигрантов.

Может быть поэтому снижение налогов и фискальная дисциплина кажутся даже не скучными, а откровенно проигрышными электоральными лозунгами. Вот выдворение мигрантов, вот тарифы и силовая борьба с другими участниками международных отношений — это да, это перспективно.

Но и это еще не дно кроличьей норы. Где-то там, за спинами трампов и фараджей маячат их политические консультанты и творцы дискурса, все это Темное просвещение и криптотехнобро. 

 И то что эти люди генерируют в качестве своего видения нашего общего будущего на этом шарике грязи — выглядит откровенно пугающе.

Корпоративное государство, великий вождь, урожденная элита,  правящая по праву богатства и происхождения. Эта фашистская техноутопия выглядит сейчас нереалистичной — но насколько реалистичным выглядело 20 лет тому назад происходящее в сегодняшнем мире?